![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Анекдот. В моей обработке на основе компиляции из нескольких безымянных источников. Записан где-то в конце октября 2004 г., этак 23-24 числа.
Москва. Зима. Холод. Мальчишки на снегу гоняют в футбол. Новенький мяч, подареный маленькому мальчику на день рождения, звонко шлёпает по двору.
Теперь он большой, теперь он свой в доску. Сегодня он первый. Больше ни у кого во дворе нет настоящего кожаного мяча.
Крики, азарт. Удар. Звон разбитого стекла. Грозный топот сапог и яростная матерщина дворника раздаётся за спиной. Остальные тут же разбежались, а мальчик замешкался, и теперь задыхаясь из всех сил бежит по замёрзшему асфальту двора. Ледяной воздух свистит в носу, обжигая маленькие лёгкие. Он остался один, совсем один. Ему никто не поможет, он наедине со своей судьбой, рука которой — этот ужасный дворник в тулупе на голое тело, с его чудовищной бранью, красным от злости пропитым лицом — неминуемо настигнет его и случится нечто ужасное. Что — мальчик боялся подумать, мысли суетливо теснились в голове, мелькая разрозненными образами.
«Ах, ну зачем, зачем? К чему всё это? Эта зима, этот снег, это дурацкое стекло. Этот футбол, эти мальчишки, этот имидж дворового лидера? Я же тихий домашний мальчик, мог бы сидеть сейчас в тепле, закутавшись в плед, поглядывать в окно на пламенеющий ледяной закат над этим огромным заснеженным городом, пить чай с бабушкиным вареньем и читать потрёпаный томик моего любимого Хемингуэя, вместе с его героями пил бы ямайский ром, любовался прелестными мулатками и креолками и курил бы замечательные кубинские сигары».
А в это время Эрнест Хемингуей, в Гаване, сидя под опостылевшим полосатым тентом, лениво потягивая ром и перебирая снасти, раздражённо думал: «Как надоела эта Куба, как достала эта вязкая влажная жара, эти вонючие сигары, эти потные кубинские потаскухи и жирные плантаторы с их бесконечными разговорами о ценах на сахарный тростник. Почему я не в Париже, не с моим другом Жан Поль Сартром? Мы бы сидели в кафешантане на Монмартре, пили кофе, любовались бы проходящими прелестницами, слушали бы бродячих музыкантов и треск каштанов в жаровне, и беседовали о вечном».
А в это время Жан Поль Сартр, сидя в бистро, посасывал коньяк из бокала, тоскливо поглядывая на бурлящую за окном сутолоку парижской улицы и думал: «Боже, как мне надоел Париж, как мне надоели эти кафе с их липкими столиками и мухами, эти фальшивящие шансонье, эти заросшие создания, мнящие себя художниками, эти пропитые непризнанные гении пера, эта мёртвая слава, вся эта бесконечная призрачная суета и погоня за миражами, эти тупые парижские шлюхи и их надутые мужья-клерки. Как мерзок этот палёный коньяк. Ну почему я не в заснеженной Москве, не пью обжигающую ледяную водку с моим другом Андреем Платоновым, не курю эти странные крепкие русские сигареты без фильтра и не веду с ним разговоры о смысле жизни?»
А в это время в Москве, грохоча стоптанными кирзовыми сапогами по обледенелому асфальту, Андрей Платонов бежал по двору и кричал:
— Поймаю суку, убью на хуй!
Москва. Зима. Холод. Мальчишки на снегу гоняют в футбол. Новенький мяч, подареный маленькому мальчику на день рождения, звонко шлёпает по двору.
Теперь он большой, теперь он свой в доску. Сегодня он первый. Больше ни у кого во дворе нет настоящего кожаного мяча.
Крики, азарт. Удар. Звон разбитого стекла. Грозный топот сапог и яростная матерщина дворника раздаётся за спиной. Остальные тут же разбежались, а мальчик замешкался, и теперь задыхаясь из всех сил бежит по замёрзшему асфальту двора. Ледяной воздух свистит в носу, обжигая маленькие лёгкие. Он остался один, совсем один. Ему никто не поможет, он наедине со своей судьбой, рука которой — этот ужасный дворник в тулупе на голое тело, с его чудовищной бранью, красным от злости пропитым лицом — неминуемо настигнет его и случится нечто ужасное. Что — мальчик боялся подумать, мысли суетливо теснились в голове, мелькая разрозненными образами.
«Ах, ну зачем, зачем? К чему всё это? Эта зима, этот снег, это дурацкое стекло. Этот футбол, эти мальчишки, этот имидж дворового лидера? Я же тихий домашний мальчик, мог бы сидеть сейчас в тепле, закутавшись в плед, поглядывать в окно на пламенеющий ледяной закат над этим огромным заснеженным городом, пить чай с бабушкиным вареньем и читать потрёпаный томик моего любимого Хемингуэя, вместе с его героями пил бы ямайский ром, любовался прелестными мулатками и креолками и курил бы замечательные кубинские сигары».
А в это время Эрнест Хемингуей, в Гаване, сидя под опостылевшим полосатым тентом, лениво потягивая ром и перебирая снасти, раздражённо думал: «Как надоела эта Куба, как достала эта вязкая влажная жара, эти вонючие сигары, эти потные кубинские потаскухи и жирные плантаторы с их бесконечными разговорами о ценах на сахарный тростник. Почему я не в Париже, не с моим другом Жан Поль Сартром? Мы бы сидели в кафешантане на Монмартре, пили кофе, любовались бы проходящими прелестницами, слушали бы бродячих музыкантов и треск каштанов в жаровне, и беседовали о вечном».
А в это время Жан Поль Сартр, сидя в бистро, посасывал коньяк из бокала, тоскливо поглядывая на бурлящую за окном сутолоку парижской улицы и думал: «Боже, как мне надоел Париж, как мне надоели эти кафе с их липкими столиками и мухами, эти фальшивящие шансонье, эти заросшие создания, мнящие себя художниками, эти пропитые непризнанные гении пера, эта мёртвая слава, вся эта бесконечная призрачная суета и погоня за миражами, эти тупые парижские шлюхи и их надутые мужья-клерки. Как мерзок этот палёный коньяк. Ну почему я не в заснеженной Москве, не пью обжигающую ледяную водку с моим другом Андреем Платоновым, не курю эти странные крепкие русские сигареты без фильтра и не веду с ним разговоры о смысле жизни?»
А в это время в Москве, грохоча стоптанными кирзовыми сапогами по обледенелому асфальту, Андрей Платонов бежал по двору и кричал:
— Поймаю суку, убью на хуй!
no subject
МЫСЛИ (литературный анекдот)
... Москва. Декабрь. Холодно. Сугробы. Заметенные мостовые. Опустевшие
улочки. Колючие уколы мороза по щекам. В городе зима. Сонно. Холодно,
молчаливо, бело и сонно. День. Субботний день - жизни не видно. Никому
не надо никуда идти, и лишний раз на холодную улицу выходить не хочется.
Лучше уж поспать до полудня, который, кстати, вот-вот наступит. Уныло
поскрипывают заброшенные железные качели. Ждать вам до весны, качельки,
а это долго, очень долго, зима ведь только началась.
Посмотри, этот дом отличается от других, у него изящное витражное стекло
на двери, до блеска надраенное угрюмым дворником. Вот и сейчас обросший
непричесанный мужик в тулупе на голое тело прислонил широкую совковую
лопату с непонятной надписью "АнПлат" к стене и любовно стер рукавом
невидимое пятнышко на стекле.
Негромко хлопает дверь соседнего парадного. Зябко кутаясь в пуховую
женскую накидку, во дворе появляется мальчик. В руке у него... МЯЧ?!
Господи, да он сумасшедший! Чем он занимается? Нашел сезон "чиканить".
А ведь неплохо. Хо! Совсем неплохо! Десять, двадцать, "свечка",
"щечка", опять "свечка", да парень просто мастер! Ишь ты, коленом,
пяткой, на головку, опять колено, "свечка"...
Ай-ай, что же ты делаешь?! Осторожно! Там же стекло!
БАЦ!!!
"Дзынь!" - еще не успел смолкнуть звук от последнего вывалившегося
стеклянного осколка, как лопата со свистом рассекла воздух, поудобнее
устраиваясь в мозолистой пролетарской руке. Ну теперь держись, пацан!
И вот погоня! Мелькание ног! Надрывное дыхание, клубы морозного пара изо
рта. Сиротливый лай шавок в подворотнях. Ну, погоди!
ИМЯ - Иван Соколов.
РОД ЗАНЯТИЙ - ученик средней школы ОДЕЖДА - Легкие спортивные туфли,
старые папины брюки на подтяжках, теплый шерстяной свитер, бабушкина
шаль.
ВЫРАЖЕНИЕ ЛИЦА - испуганно-перекошенное СОСТОЯНИЕ ДУХА - подавленное
ТЕКУЩАЯ ЦЕЛЬ - оказаться как можно дальше от дворника с лопатой.
ТЕКУЩЕЕ ЗАНЯТИЕ - развивает максимальную скорость бега.
МЫСЛЬ -...
... Ну и вот опять, опять, ну на кой мне это дьявол сдалось? Опять я
бегу неизвестно куда, неизвестно зачем, от какого-то дворника, черти бы
его побрали. "Ванюша, не играй в мяч в доме!" А где же мне играть?
"На улице играй". Вот, пожалуйста, поиграл. Вернее, доигрался. Почти
сотню начеканил, а тут туфель, зараза, скользнул. Проклятая материя. И
так пальцы мерзнут, еще и скользят все время. Вот только бы сейчас не
поскользнуться, а то этот ведь как огреет лопатой. Ишь как рожу
перекосил, вражина, и не отвяжется ведь никак. Ну ничего, посмотрим, кто
кого. Я помоложе, папирос не курю, глядишь, и не угонится. А
лопатой-то машет, машет. Тоже мне. Такому только попадись, век
всмоминать будешь. Во-первых, по шее накладет, без этого у их брата
никогда не обходится. И очень даже просто. А потом с него взятки гладки,
в полицию же его не потащишь. Кому он там нужен, с ним возиться.
Отправят, как миленького, а он потом опять подловит где-нибудь.
Во-вторых, к родителям отведет, а это хуже. Откуда у мамы деньги на
такое стекло? Она вот и так круглые сутки шьет, чтобы за мою гимназию
платить. Узнает - расстроится. Ругать, конечно, не будет, но
расплачется, будет потом выговаривать, что не ценю я ее заботу, не
жалею. Да как же не ценю?! Мне-то этот мяч самому и к черту не нужен,
только и играю в него, чтобы на хорошем счету в гимназии считаться,
полцены скидка все-таки. А для этого надо и в мяч играть, а еще придурку
Панову - старосте класса, списывать давать. Надо с другими дружить. А
как с ними дружить, если их, кроме мяча, ничего не интересует? Я бы и
рад сейчас вместо того, чтобы от этого дурацкого дворника нестись, дома
оказаться, в кресле, с чашечкой какао, с яблоком, да с книжкой моего
любимого писателя Эрнеста Хемингуэя.
Он-то, небось, в моем возрасте в футбол не резался, дома сидел. Вот
теперь и сидит всем довольный. А вот я в его возрасте буду все так же в
футбол играть, вместо того, чтобы общаться с близкими мне по духу
людьми, талантливыми, интересными: журналистами, художниками... Ай, что
же это? Ты будешь выдыхаться когда-нибудь?!!! Проклятый дворник!!!...