alex_dragon | И ещё несколько слов об Ефремове и его персонажах

S	M	T	W	T	F	S
				1	2	3
4	5	6	7	8	9	10
11	12	13	14	15	16	17
18	19	20	21	22	23	24
25	26	27	28	29	30	31

И ещё несколько слов об Ефремове и его персонажах

Monday, January 16th, 2017 07:38 pm

Если бы каждый раз, когда кто-то говорит о «ходульности» и «картонности» персонажей Ефремова, его слова можно было конвертировать в кирпичи, то уже можно было бы построить по школе каждого цикла и ещё осталось бы на бассейн для проведения игр Посейдона и театр для праздника Пламенных Чаш.

Ещё один: http://smirnoff-v.livejournal.com/329348.html

Антон Лазарев в свежей статье верно подметил, что для более-менее адекватного восприятия произведения у автора и читателя должно быть общее понятийное поле, один жизненный контекст, общий опыт. И такой с его современниками у него был — опыт преодоления обстоятельств при строительстве нового общества, опыт неотчуждённого труда, через который так или иначе прошли многие советские люди в 20-40-е годы. А у нынешнего поколения такого опыта нет, поэтому и образы зачастую для нашего современника слишком схематичные и отчуждённые.

Это, в общем совершенно верное наблюдение. Однако, мне кажется, есть ещё и такой нюанс: личный резонанс с автором. То есть совпадения того поля не только на уровне макропонятий, но и лично психологических особенностей автора и читателя. Сам Ефремов явно утверждал, что усложнение общественных отношений требует одновременно утончения души, более тонкой и тщательной рефлексии индивидальной психической структуры личности и её большей чуткости к окружающему миру и себе как части, продолжению и воплощению этого мира, некоего повышенного относительно нашей (да и современной ему) обыденности уровня эмпатии. Чего его тексты по сути и требуют от читателя — чтобы принять их, надо иметь эту самую чуткость.

Многие готовы ещё как-то воспринимать эти тексты умом, не не сердцем. Честно говоря, это ничем не лучше совершенно бездумного отношения.

Я сам пережил, пожалуй, обе эволюции — и от ума к сердцу, и от сердца к уму. «Туманность Андромеды» мне попалась лет в одиннадцать и воспринялась просто как такой своеобразный приключенческий роман. Как всякого отрока меня больше интересовал экшн, чем какие-то там идейные рассуждения, психологические моменты или моральные тонкости. Потом мне попался сборник, в который кроме «Туманности» входили некоторые рассказы, повесть «Звёздные корабли» и цикл «Великая Дуга». Помню, что особенно понравилась «Обсерватория Нур-и-Дешт» и «На краю Ойкумены» (именно вторая часть, «Путешествие Баурджеда», честно говоря прочитал тогда только для галочки, не попёрло, а вот путь Пандиона был ярок, ясен и понятен). Перечитывалось это вместе с «Туманностью» не раз, и как-то вот привык. А потом наконец, через пару лет попал «Час Быка». И я с ходу просто влюбился в героев.

Думаю, это свойство такого вживания и сопереживания характерно для многих, если не всех, книжных детей, когда жёсткость внешнего мира ещё не довлеет над непосредственностью восприятия и искренностью чувств, а начинающееся половое созревание вкупе с пусть маленьким, но всё-таки каким-то опытом, создаёт фон для обострённого восприятия коллизий и эмоций персонажей не только как абстрактных как-то взаимодействующих друг с другом на уровне идей и логики единиц, но становится понятна их страстность в воплощении этой идейности и логики. Если при том в книге яркие образы противоположного пола, то это сильно действует как своего рода катализатор.

И ещё замечу, что мы были дети не просто книжные, а советские книжные дети. Нас старались оградить от откровенно циничного, эгоистичного, меркантильного и потребительского отношения к людям и миру, при этом стараясь дать как образцы наименее этому подверженных и наиболее принципиальных и последовательных героев, которые часто проходили путь от пустой расхлябанности к наполненной целостности. Детям до какого-то возраста нет ни возможности, ни причины не доверять старшим, поэтому, особенно когда окружающая среда не является предельно жестокой, а хоть как-то соответствует декларируемым ценностям — то это должно во многих случаях «выстреливать», прививаться, прежде чем жизнь выльет на голову полный ушат всякой дряни. Хоть бы это и было ценой некоторой «наивности» и «инфантильности».

Прежде чем прийти к Ефремову, нужно было сперва освободить кукол с Буратино, съездить в Солнечный город и слетать на Луну с Незнайкой, проехаться на печке с Емелей и победить Кощея с Иванушкой, помёрзнуть с Морозко и слетать на ковре-самолёте с Хоттабычем, нырнуть в глубины океана и пожить на Таинственном острове с капитаном Немо и провести десяток-другой тысяч миль в мореплавании с Солнышкиным и капитаном Врунгелем, спасти планету от страшного вируса, победить пиратов и вырваться из плена астероида вместе с Алисой. Кстати, стоит отметить, что подобный набор персонажей был сплавом книг и кино — того детского кино, которое остаётся на данный момент уникальным феноменом в истории культуры.

Были ли для меня герои той же «Туманности» тогда «ходульными», а их мир нелогичным? Проще всего с миром — конечно нет, чего же ещё желать от мира воплощённой мечты, добра и справедливости? Детали — дело обсуждаемое и наживное, но суть-то в другом. И эта суть не заставляла в себе сомневаться. А герои — ну может они и не такие, как в других «взрослых» книжках, но а скажем, Буратино или Иванушка — они ходульные? А когда в мультике Персей бился с Горгоной, когда в кино летели стрелы Робин Гуда — на чьей ты был стороне, а читатель? Чего ты им тогда сопереживал, почему радовался победам и грустил неудачам? Забыл?! А ведь было, было, дорогой читатель. И тебе было всё равно, что борода Карабаса-Барабаса приклеенная, а под рясой Тука привязан мешок с тряпками.

При том подспудно чувствовалось, что это всё-таки не персонажи детских сказок, а уже «сказки для взрослых», и доброта, открытость и искренность Дар Ветра — они не натужные, из пальца высосанные, а именно такие, как сказал автор. И эта доброта и искренность были дороже мнимых или настоящих недостатков произведения. Ещё сильнее это проявилось при чтении «Часа Быка». Когда принимаешь героя, как себя — нет уже особого дела до того насколько там виртуозно с точки зрения спесивых знатоков художник вырисовал детали, строго ли по циркулю завитушки. Это «кино» не про детали. Это кино уже про тебя. Каков ты — такая и постановка.

В этом смысле Ефремов следует, наверное самой древней традиции в искусстве, его книги — это мистерии. А мистерия — это не акт отстранённого созерцания, а акт проживания.

Можно по разному относиться к такому деятелю, как Кургинян, но он однажды сказал такую вещь, которая может быть и останется в истории как самое его ценное высказывание:

«И разница тут такая же, как между «пещным действом» или любой католической мистерией – и площадным театром, площадным действом. И то, и другое – прекрасный жанр. Была греческая трагедия – великий жанр (Эсхил, Софокл, Еврипид), и были элевсинские мистерии, на которые шли люди. В чём, по большому счёту, разница между одним и другим? Я много думал об этом как театральный режиссёр, который посвятил свою жизнь именно паратеатру, то есть театру, способному ставить современные мистерии.

Разница тут заключается в том, что зрителю театра – интересно, и там всё определяется качеством этого интереса: интересно, очень любопытно, прикольно, просто любопытно и так далее. И это зритель театра. Это зрелище. Это зрелище может быть интеллектуальным или антиинтеллектуальным, глубоким или плоским, высокоэмоциональным и духовным или омерзительным, но всё равно это зрелище.

Тем же, кто приходит на элевсинскую мистерию, кто идёт за ней босиком по болотам, в которых копошатся змеи, кто рвётся туда, — им не интересно, и не любопытно, и не прикольно. Им — НУЖНО. Предельно нужно.

Если у вас есть то, что называется семантическим слухом или абсолютным ощущением того, в чём разница между словами вашего родного языка, то прислушайтесь к этому. «Нужно» и «интересно» – это разное. «Нужно» и «прикольно» – это разное. «Нужно» и «любопытно» – это разное».

Да, были моменты, когда казалось, что герои «Туманности» может излишне схематичны, не так живы и задорны, как персонажи тех же Стругацких, но вот то воспринятое внутреннее тепло было всегда важнее подобных оценок.

А дальше, ещё лет так через пять, открылись «Лезвие» и «Таис Афинская», а вместе с ними творчество писателя как некая последовательная целостность, увиделось единство линии. Стала больше работать голова, появился ещё больший жизненный опыт — кстати, с его горечью и цинизмом, были и критика, и внутренние споры о каких-то вещах. Но, даже тогда, мне уже не приходило в голову опровергать вот то главное и корневое, чувство которого прошло со мной через уже бОльшую часть жизни.

А ещё дальше — чем больше укатывалась жизью душа со всеми победами и поражениями, начал всё больше понимать, что эта «схематичность», «картонность» — это была картонность моей собственной головы, стали замечаться какие-то нюансы, пониматься незамеченные детали, как интеллектуального, так и психологического свойства. И стало окончательно понятно, что герои-то действительно, без дураков, без натяжек живые. Просто их отношения, цели, мысли, чувства и разговоры — это отношения, цели, мысли, чувства и разговоры взрослых людей. Именно так — не инфантильных солипсирующих невротиков, мнящих себя пупом Вселенной и прогибающих её образ под хотелки своего слабого, тщедушного и самолюбивого «я», а полноценных, ответственных, твёрдо стоящих на ногах людей. Каким был сам их породивший автор.

Navigation

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags